ПРОЩАНИЕ С ДЕТСТВОМ

Пыльный чердак, заваленный старым хламом и строительным мусором, на первый взгляд казался необитаемым. Однако если пробраться вглубь, там можно было встретить компанию тринадцати-пятнадцатилетних школьников, которые, в отличие от подавляющего большинства московских подростков, не шатались по дворам, а, уютно устроившись, предавались тихим развлечениям.

Раньше они вместе с разновозрастными ребятами, проживающими в домах, окружающих видимый с чердака двор, проводили время на плоской крыше полутораэтажного здания, используемого домоуправлением для хозяйственных нужд. Место это, с незапамятных времён по давно забытым причинам называемое «Берендой», привлекало очень многим. Во-первых, оттуда можно было, преодолев массу препятствий, попасть на территорию хлебозавода и там запастись сухарями, которые казались вкуснее любых сладостей, а добывший их становился на время героем. Во-вторых, окружающий крышу кирпичный бордюр позволял прятаться так, что ты видел всё и всех, а тебя никто. В извечном противостоянии детей и взрослых трудно переоценить такую возможность. В-третьих, залезть на «Беренду» взрослым, особенно женщинам, было очень трудно, и к этому аттракциону они прибегали лишь в крайних случаях. И даже тогда имелась возможность незамеченным спрыгнуть на один из гаражей и пробраться в соседний двор, а оттуда на железную дорогу, и скрываться среди переплетения рельсов и таинственных строений пока не минует опасность.

Самым же главным было общение. Собирались здесь дети от дошкольного возраста до учащихся старших классов, училищ и техникумов. Взрослея, одни бесследно покидали «Беренду», другие становились легендарными авторитетами, временами возникая из взрослой жизни и поражая общество невероятными рассказами. Иногда они горделиво приводили девушек, и тогда малышня начинала шушукаться, давая волю необузданной фантазии. Такое возрастное различие не разъединяло, а скорее объединяло. Младшие учились у старших, а те, соблюдая массу давно устоявшихся правил, достойно командовали, разрешая часто возникающие конфликты, связанные со сложным дворовым функционированием. Здесь проводились обмены различными «ценностями» от марок и старинных монет до ножей и заточенных напильников для игры в города. Здесь совершались многие шалости, не вызывающие у взрослых поощрения, но во многом поэтому расцениваемые детским сообществом как подвиги. Здесь же планировались нападения на обитателей соседних дворов, считающихся каждый раз по новой причине врагами. Здесь… В общем, «Беренда» являла собой суверенное государство со своими законами, исполнительной властью, иерархией и кипучей увлекательной жизнью, самым страшным событием в которой было изгнание. Изгнанный становился объектом всеобщего презрения и всевозможных, иногда злобных, издевательств.

Так происходило на протяжении многих десятков лет, пока хрущевские оттепель и расселение коммуналок, где ютились со своими родителями многие уличные лидеры, не поломали вертикаль дворовой власти. На «Беренду» пришло вольнодумство, незримо разрушая незыблемые, казалось, отношения.

Первыми оппозиционерами стали четверо пятиклашек, поступивших в элитную математическую школу при Академии педагогических наук. Они совершили нечто, ранее немыслимое. По собственному желанию покинули «Беренду» и создали отдельную компанию. Более того, заменили детские клички на красивые прозвища героев Александра Дюма. Так во дворе появились мушкетёры Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян. Выглядели они вполне обычно.

Атос был среднего роста, плотного телосложения с уже пробивающейся растительностью на высоколобом лице. Портос имел облик перекормленного барчука со щекастой и крупноносой коротко стриженой головой. Арамис обладал стройной, но неспортивной фигурой, высоким ростом и копной кудрявых волос, вызывающих у мальчишек массу насмешек. Д’Артаньян отличался щуплостью, застенчивым взглядом и детской розовостью щёк.

Помимо этого они демонстрировали необычный образ жизни. Разведчики «Беренды» докладывали, что они обмениваются книгами, играют в шахматы, в карты, странно разговаривают друг с другом и пьют вино. На «Беренде» началось брожение умов. В результате компания стала пополняться новыми членами, которым присваивали титулы и клички на французский манер. Так появился граф де Булон, несколько виконтов и самое удивительное – девочка, получившая прозвище «Миледи». Управляли компанией четыре мушкетёра. Только они были удостоены этого звания. Остальные носили гражданские титулы, хотя и на равных участвовали во всех мероприятиях. Вообще в компании царил дух демократии и взаимного уважения. Брань, и тем более драки, хотя иногда и происходили, но не приветствовались.

Время шло, и компания почувствовала необходимость создания постоянного, свободного от посторонних глаз места для общения. Лучше, чем заброшенный чердак, найти ничего не удалось. Там они, в силу своих возможностей, обустроили некое подобие замкового интерьера, притащив для этого массу всякой рухляди, сегодня считающейся антиквариатом, а в шестидесятые активно выбрасываемой москвичами, желавшими иметь современные образцы мебели и простаивающими за ней в бесконечных очередях в магазинах и по месту своей работы.

В этом, по их мнению, уютном месте они развлекались, слушая запретные мелодии, обсуждая книги, о которых в учебниках даже не упоминалось, разучивая бардовские песни, устраивая вечеринки с алкогольными напитками и курением появившихся в продаже кубинских сигар. В общем, старались делать всё то, что запрещали учителя и родители.

В один из дней мушкетёры устроили пир. Им удалось продать в букинистический магазин почти десяток никчёмных, как они считали, книг, втихаря изъятых Атосом из родительской библиотеки. Добыча составила без малого пять рублей. На них они приобрели бутылку водки «Столичная», четыре плавленых сырка «Дружба», две булки и билеты в кинотеатр «Труд» на уже несколько раз виденный фильм «Кавказская пленница».

До начала сеанса оставалось ещё более двух часов и они, устроившись на чердаке, разлили по стаканам водку.

Водку они пробовали второй раз в жизни. До этого они, следуя примеру своих литературных героев, пили вино.

Выпив, они закурили сигареты «ПРИМА» и стали обсуждать школьные новости.

− Господа мушкетёры, смею напомнить, что сегодня в пять начнётся вечер, посвящённый пятидесятилетию комсомола. Членам союза присутствовать обязательно. Остальным старшеклассникам желательно. После торжественной части – танцы, − сообщил Арамис. – Эдикты нарушать не хочется.

− Не успеем кино досмотреть, − отозвался д’Артаньян. – Хотя мы его почти наизусть знаем, но всё равно обидно уходить, чтобы слушать галиматью.

− Полно, друзья. Менять комедию на трагедию не будем. Спокойно досмотрим фильм, а потом посетим торжественное собрание, − предложил Атос, разливая водку по опустошенным стаканам.

− Любезный друг мой, это неприемлемо. Вашего покорного слугу подвергнут экзекуции, да и остальные могут впасть в немилость, − возразил Арамис.

− Пустяк, сударь. Не впервой. Переживём, хотя можно попробовать ввести врага в заблуждение. Пройдём через физру на балкон актового зала. Пошумим для вида. Нас заметят и решат, что мы там находимся с самого начала, − предложил Атос, поднимая стакан. – Один за всех и все за одного!

− Что ж, план недурён. Это меняет дело, − согласился Арамис.

− Пусть будет так! – одновременно воскликнули Портос и д’Артаньян, поднимая стаканы.

Мушкетёры скрепили план звоном чокающихся стаканов, а Портос, стараясь распределить плитку сыра по разрезанной вдоль булке, заметил:

− Надо бы заначить немного выпивки. Примем перед танцами для куража.

Тут послышались звуки шагов. Компания притихла, опасаясь появления чужаков, что в последнее время стало частым явлением из-за обострившегося противостояния с «Берендой». На этот раз из мрака возник низкорослый лобастый блондин. Он вместо приветствия поставил на стол две тёмного стекла бутылки с белыми полиэтиленовыми головками и кроваво-красными этикетками.

− О, граф де Булон неслыханно разбогател! – беря в руки одну их бутылок, воскликнул Арамис. – Конечно, не бургундское, но пить можно, хотя от этого вермута стаканы плохо отмываются. Это в честь комсомольского праздника?

− Это в честь сдачи бутылок, сударь, − отозвался вновь пришедший.

− Вашу руку, граф. Добьём нашу и начнём вашу. У нас на вечер большие планы. Сначала кино, потом школьный бал, куда вас, к сожалению, не приглашали. Не тушуйтесь! Мы найдём способ это исправить. На балу будет много прекрасных дам… Это не ваша школа рабочей молодёжи. Вы ещё не растеряли там хорошие манеры?

− Не вам, Арамис, хвастаться хорошими манерами, − парировал граф де Булон. – Намедни…

− Ну-ну, господа, не будем отвлекаться от главной темы нашего собрания, − остановил чуть было не начавшуюся перепалку Атос. – Продолжим. Граф, не соизволите ли закурить? А вы, Арамис, если не затруднительно, расплескайте остатки живительной влаги.

Весело переговариваясь, компания допила водку и начала бутылку вермута. Незаметно подошло время отправляться в кинотеатр.

Для графа де Булона билетов не покупали, что Атос предложил незамедлительно исправить. Однако этого не потребовалось, поскольку граф должен был забрать сестру из детского сада. Поэтому договорились через два часа встретиться на чердаке, допить вермут и пойти на школьный вечер.

Мушкетёры оказались на чердаке первыми и расслабленно курили в ожидании своего товарища. Вскоре он появился, и распитие вермута продолжилось.

Уже почти стемнело, когда они решили покинуть чердак. Ноги плохо слушались, и пришлось неимоверно долго, поддерживая друг друга, спускаться по лестнице. Ещё сознавая своё состояние, они, таясь, миновали двор, где у подъездов мирно беседовали их извечные враги – пенсионерки, и направились к находящейся поблизости школе. Путь до неё пролегал через парк, в тиши которого они, чувствуя небывалый кураж, вволю нашумелись и побалагурили.

Наконец они сгрудились у двери физкультурного зала, которая обычно по вечерам была открыта. Однако на этот раз она оказалась запертой, хотя окна были ярко освещены и оттуда слышались звуки, присущие спортивным упражнениям.

− Ростислав, наверное, опять с училками развлекается,− предположил д’Артаньян. – Заперся, подлец, изнутри.

− Нам, милостивые государи, от этого не легче, − заметил Атос. – Поражение – не наш путь! Будем покорять крепость! Из всех осадных орудий у нас только головы! Поэтому ломать их о стены и запертые двери не будем! У нас три других возможности. Чёрный выход, парадный вход и старая дверь в левом крыле. Первые два варианта – отпадают. Разведка докладывает, что там преобладание вражеских войск. Дверь левого крыла на моих глазах заколачивали гвоздями. Там замок давно сломан, а гвозди в этом гнилье не держатся. Даже таран не потребуется! Пошли туда!

Компания стала огибать левое крыло здания и тут граф де Булон предложил:

− Мушкетёры, у меня имеется стратегический запас. Для поддержания тонуса можем сделать по глотку живительной влаги.

− Мы будем ходатайствовать перед королём о награждении тебя орденом Святого Духа, − воскликнул д’Артаньян. – Где бутылка?

− Вот она, − сообщил граф де Булон и, поднеся горлышко к губам, сделал большой глоток.

Бутылка пошла по кругу и скоро опустела.

− К сожалению, господа, это не бездонная бочка, − констатировал Арамис. – Надо спешить, а то план наш провалится. Полагаю, торжественная часть подходит к концу. Честь моего комсомольского мундира может быть запятнана. Вперёд!

До двери они добрались благополучно, но открыть её никак не удавалось.

− Тысяча чертей! − воскликнул Атос. – Остался только один путь. Хитрость! Кто-то должен прикинуться своим среди врагов и проникнуть в их логово через парадный вход. Задача: открыть дверь физкультурного зала. Арамису нельзя, графа, как чужака, не пустят. Бросаем на пальцах жребий, кто пойдёт.

Выбор пал на Портоса.

− Так! Мы возвращаемся к проклятой двери, а ты изволь с честью выполнить возложенную миссию. Один за всех и все за одного! Разбежались, − скомандовал Атос.

Дальнейшие события все вспоминали по-разному. Кроме того, осталось тайной проник ли Портос в школу и в какой момент потерялся д’Артаньян.

Следующим отчётливым воспоминанием Атоса была огромная комната, уставленная металлическими кроватями.

Он не сразу понял, где находится и, закутавшись в простыню, огляделся. Рядом посапывали Арамис и граф де Булон. В комнате ещё находилось несколько спящих мужчин.

Он разбудил друзей. Пока те осоловело приходили в себя, дверь в комнату отворилась, и вошёл милиционер в накинутом на плечи белом халате. Атос спросил:

− Товарищ милиционер, где мы находимся?

− В вытрезвителе, сосунок. Очухались! Давайте ваши адреса и, если есть, номера телефонов. Родителей будем вызывать.

− Может, не надо родителей?.. − тихим голосом попросил Арамис.

− Как не надо? А что с вами делать?

− Отпустить, − предложил Атос. – Мы не пьяные. Нас, наверное, сюда по ошибке доставили.

− Ага… По ошибке! На тротуаре валялись по ошибке. И людям ходить мешали, как в протоколе указано. По ошибке?! Вот вам родители и объяснят ошибку. Диктуйте фамилии, имена, адреса и телефоны. Вот ты (милиционер указал на Атоса) и начинай.

Атос продиктовал свои данные. Остальные последовали его примеру. Милиционер ушёл, а друзья стали обсуждать ситуацию, стараясь вспомнить обстоятельства их задержания. Однако в сознании вплывали лишь отдельные, не связанные друг с другом эпизоды. Атос отчетливо помнил, как уронил сигарету и силился её поднять, но каждый раз неведомая сила валила его на спину. Последнее, что он помнил, была сцена, где его усаживали в коляску милицейского мотоцикла, а он сопротивлялся. Арамис чётко помнил, что намеревался подняться на крыльцо входа в физкультурный зал, но не мог это сделать,   все время соскальзывая. Рассказывая об этом, он недоуменно изучал покрытые ссадинами руки. Граф де Булон вообще ничего вспомнить не мог. В его сознании лишь возникали бессмысленные в сложившейся ситуации вопросы. В том числе его очень интересовало, что случилось с Портосом и д’Артаньяном. Это оставалось загадкой и для остальных. В заключении он предложил смириться с обстоятельствами и поспать.

Тут Атос и Арамис, посмотрев друг на друга, не сговариваясь, почувствовали страх за последствия произошедшего. Они, может быть, впервые по-настоящему испугались за свою будущность. Следующим чувством был стыд за страх и за что-то пока им непонятное, но очень тревожное. Граф де Булон, не разделяя их ощущений, накрылся с головой простыней и громко посапывал. Делал он это нарочно, чтобы показать своё особое положение, которым часто хвастался. Ему, вынужденному после восьмого класса перейти в вечернюю школу, ничего не угрожало. Родителей он уже давно ни во что не ставил, а воздействие общественности не пугали. Он знал, что дальше армии его не отправят. Иных же жизненных планов он не строил.

− Из комсомола могут выгнать, − печально заметил Арамис, забыв принятый в их компании тон разговора. – Тогда и в институт не поступишь. В армию не хочется…

− Пустяки, − успокоил его Атос, также посчитав неуместным обычную словесную игру. – Ты один из лучших учеников. На мне отыграются. Вспомнят, как судили общественным судом в домоуправлении за ту клумбу, что сделали на нашей спортплощадке, а потом в пионерии, как они говорили, за издевательство над товарищем. Меня же поэтому в комсомол не принимали и с учёта в детской комнате не снимали. Кроме того, с чего ты взял, что об этом в школе узнают? А вот родители устроят экзекуцию и преисподнюю. Можешь не сомневаться!

− Да, господа, весьма печальная история приключилась, − подлил масла в огонь вдруг пробудившийся граф де Булон. – Моя матушка с папашей в этой части намучилась. Теперь я… Да мне наплевать! А вот вам! Да уж…

− Кончайте гнусавить, − прервал их чей-то голос. – Без вас голова болит. Сосунки!

− Что ты на них нападаешь!? – возмутился другой голос. – Менты вообще оборзели. Детей хватать стали. Ну выпили… Отвези домой. А они в вытрезвитель их. Козлы!

− Ты чего за них заступаешься? Я в таком возрасте вина не пил. Распустили молодёжь. Куда катимся! Драть их некому!

− На себя посмотри, праведник. Вы, ребята, не робейте. Пьянство – не лучшее времяпровождение. Завязывайте с этим. Учиться вам надо.

Друзья притихли. Каждый думал о своём, но думы эти были тягостными. Даже на графа де Булона наваливалась нетерпеливая обеспокоенность. Он больше не изображал равнодушие, а уселся на край кровати, зябко обнимая себя руками. Воцарилась гнетущая тишина, которую грубо нарушил скрип открывающейся двери. Друзья встрепенулись и застыли в ожидании, бессмысленно вглядываясь в открывшуюся черноту дверного проёма.

Из этой черноты возник тот же милиционер и скомандовал: «Встали и за мной!».

Друзья, зябко кутаясь в простыни, зашлёпали босыми ногами в неизвестность. Холод, хотя и покрытого линолеумом пола, вдруг появившаяся нестерпимая жажда и головная боль добавились к их моральным страданиям. То, что каждый по-своему старался скрыть от окружающих, выплыло отдающимся в висках стуком сердец и жалостью животных глаз.

Милиционер обернулся, желая что-то ещё сказать, но промолчал и ускорил шаг.

Их мученический путь завершился в комнатёнке с облупившимися стенами, подслеповатым забранным решёткой окном и скудной обстановкой. Основными предметами тут были обтянутая дермантином кушетка и видавший виды письменный стол. Друзья, не решаясь сесть, молча топтались на месте в ожидании своей участи. Время тянулось необычайно медленно, и они хотели только одного: чтобы всё скорее закончилось.

Наконец появился милиционер и кинул на кушетку ворох их одежды. Комнату наполнили знакомые голоса. Милиционер удалился, заперев за собой дверь. Голоса пропали, но понимание, что где-то за дверью их родители, осталось. Тягостное чувство перешло в апогей. Дрожа руками то ли от крайнего волнения, то ли от выходящего из организма спиртного, они наспех облачились, из последних сил стараясь обуздать свои чувства перед неминуемым конфликтом с родителями. Действительно, дверь распахнулась, на пороге сгрудились родители, молча разглядывая своих чад. Те, опустив глаза и не решаясь двинуться, переминались с ноги на ногу, ожидая начала скандала.

− Выходите! – услышали бедолаги очередную команду и поплелись к выходу.

Споткнувшись о глаза детей, родителям поняли их состояние и безмолвно отступили в глубь коридора. Друзья нерешительно вступили в ярко освещённое помещение и в нерешительности застыли. В дальнем углу за стойкой находилось несколько мужчин в милицейской форме. Знаками они подозвали ничего уже не понимающих друзей. Озираясь на родителей, они получили обувь, мелкие вещи, извлечённые из карманов одежды, расписались в каких-то бумагах.

Родители безмолвно наблюдали за этой сценой.

На улице было по-осеннему промозгло, но друзьям показалось, что их овеяла благодатная свежесть. Они, не сговариваясь, уставились в ночь, наслаждаясь свободой. Окрик кого-то из родителей вернул их в действительность и заставил двинуться в сторону дома. Город спал, и лишь фонари заливали мёртвым светом путь необычно молчаливой процессии. Дети понуро плелись впереди взрослых, физически ощущая, как их взгляды сверлят им спины. Нестерпимый стыд владел всем их существом, не позволяя оглянуться назад.

Родители, казалось, были растеряны не меньше детей, и внешне не проявляли эмоций. Лишь когда надо было расходиться по домам, мать Атоса не выдержала, и дала ему увесистый подзатыльник, грубо толкнув к подъезду.

Воспитательные действия, предпринятые родителями, остались семейными тайнами. Утром не выспавшихся Атоса и Арамиса отправили в школу, строго наказав незамедлительно после уроков прийти домой и там ожидать их возвращения с работы. Портос и д’Артаньян, которые, как оказалось, помнят только, как очнулись в примыкающем к школьному зданию парке и там отсиделись. Придя в себя, они вернулись домой за полночь. Получили взбучку, а утром поплелись в школу. Ничем существенным дополнить воспоминания друзей они не могли, и были не в меньшей степени испуганы. Узнав о постигших тех злоключениях, ничего другого, как  поклясться сохранить тайну придумать не могли. На большой перемене произошел совет по поводу дальнейших действий, но выработать что-то полезное не удалось. Поэтому, несмотря на запрет родителей, подробно обсудить ситуацию решили на чердаке сразу после занятий.

Для этого д’Артаньян был послан домой к графу де Булону и предупредил его о встрече.

В половине третьего все собрались на чердаке. Впервые тут царила напряженная сумятица, хотя словами её никто не выражал. Даже свойственная графу де Булону бравада куда-то испарилась.

− Судари, мы попали в чертовски сложное положение, − начал Атос собрание. – Это уже не пустяки. Если случившееся станет достоянием учителей, то дело не кончится обычной трёпкой. Поэтому будет бой, который проигрывать нельзя. Впору крикнуть: «На помощь, мушкетёры!».

− Один за всех и все за одного! Я хоть волею судьбы и оказался в стороне, но сделаю всё, от меня зависящее. Надо срочно договариваться с милицией, чтобы они никуда не сообщали, − предложил Портос. – У нас в подъезде, как вы знаете, Димка живёт. Тот, что бутылки с пивом зубами открывает. Он с весны в нашем отделении милиции работает. Не знаю кем, но могу к нему сходить и поговорить.

− Такое не входит в наши привычки, но, тысяча чертей, будем хвататься и за соломинку. Действуй, Портос,− согласился Атос и, обведя собравшихся взглядом, задумчиво добавил: − Однако этого мало. Что можем ещё предпринять?

− Что тут предпримешь?− вопросом на вопрос ответил Арамис. − Ситуация − хуже некуда. Не до игр! Все наши устремления в одночасье могут рухнуть. Полагаю, что нам предстоит минимум долгий домашний арест. Мои предки до предела возбуждены. А уж если докатится до школы… Меня из комсомола могут попереть. На институте можно будет поставить крест.

− Господа, я думаю, что всё обстоит не так печально, как говорит Арамис, от страха забывший наш устав и клятву. Устыдись! − заметил граф де Булон. – Конечно, поле брани не выстелено батистовыми платочками, уважаемый Арамис. Однако и паниковать не следует. Надо подождать реакции, а потом уж ввязываться в бой. А то ещё хуже сделаем. Может, никто ничего и никуда сообщать не собирается. Давайте раньше времени не играть труса.

− Сударь, я понимаю, что тебя мало заботят последствия. Может, даже тебе это на руку. Твой авторитет среди рабочей молодёжи, с которой ты учишься, вероятно, повысится. Я же, если вылечу из комсомола, всю жизнь не отмоюсь, − пояснил Арамис. – Меня даже в армии лишь в стройбат определят. Я же намерен поступить в институт и не выполнять столь почётную обязанность.

− Милостивые государи, мне предложить решительно нечего, − заявил д’Артаньян. – Однако я готов делать всё от меня зависящее. Я полностью к вашим услугам. Говорите, судари, говорите, что мне делать. Хотите, заявлю, что был вместе с вами?

− Такие слова мне по душе, но они лишние. Зачем страдать кому-то ещё? А вот провести работу с учениками нашей школы, если, конечно, дойдёт до разбирательства, важно. Многое зависит от мнения коллектива. Пока это делать рано, но готовиться необходимо. Возьми это на себя. Наших аккуратно подготовь. Миледи ведь комсорг своего класса и умная. Думаю, ей можно всё рассказать. Ясно, что если дело выплывет наружу, то больше всех пострадает Арамис. Его опасения мне понятны. Я за себя не очень боюсь, хотя в армию идти тоже не очень хочется. Не для этого в матшколу поступал. Но чему быть, того не миновать. Теперь о нас… Как верно подмечено, я, Арамис и де Булон будем ограничены в свободе действий, если не родителями, то сложившимися обстоятельствами… Предки станут теперь отслеживать каждый шаг. Дело наше не должно от этого пострадать. Предлагаю возложить организационные проблемы на Портоса. Как сказал бы Остап Бендер, заседание продолжается. Мы же мужчины, тысяча чертей! Прятаться не будем. Хныкать тоже. Клянусь честью! − пылко резюмировал Атос.

− Слишком патетично, друг мой. Я бы с удовольствием поддержал тебя, если бы это зависело только от нас. Однако вполне возможно, что детские игры кончились, и мы переходим в другую возрастную категорию. Недаром нас называют старшеклассниками. Мы начали игру почти три года назад. Может, ей пришёл естественный конец, и жизнь требует от нас взросления. Нашими идеалами могут стать герои других романов, − усомнился Арамис.

− Полно тебе, Арамис, ты даже в аду на сковородке будешь выражать сомнения и философствовать. Слишком уж ты вжился в свою роль. Может, как твой герой, в Загорскую семинарию подашься, а в качестве идеала выберешь какого-нибудь апостола, − вмешался Портос. – Хватит каяться! Атос прав. Мы должны сохранить наше сообщество. Я готов к любым действиям. Все неприятности рано или поздно заканчиваются, а дружба – никогда. Мы же клялись!

− Ах вот как! Посмотрите лучше на себя. Хотя вам легко говорить. Что вам терять? Ты – обжора, да и ты, д’Артаньян, дальше захолустного августовского вуза не смотрите и мечтаете лишь кончить школу без «троек». Ты, граф уже видишь себя в солдатской форме. Там тебе покажут, какой ты граф. Атос, друг, одумайся! Может, пора все силы направить на учёбу? Хватит игр. Поступим в июльские вузы, а там впереди блестящая карьера учёных. Другая жизнь,− возмутился Арамис.

− Хорошо, я умолкаю. Ты, Арамис, непозволительные речи несёшь и меня оскорбляешь, − обиделся Портос. – Я…

− Друзья, − прервал его Атос. – Мы что-то слишком далеко зашли. Нам ещё ссоры недостаёт! Нашли время! Верно напомнил Портос! Не забывайте, мы давали клятву. Эмоции Арамиса не должны никого обижать. Простим ему излишнюю резкость. Да и присущее самолюбование или самомнение. Все мы этим грешим! Все хотим строить успешную жизнь. Он, следуя нашим принципам, прямо высказывает свои мысли. К ним надо прислушаться, о них подумать. Это наш долг. Мы сегодня слишком возбуждены, чтобы трезво оценивать ситуацию. Давайте вернёмся к этой теме позднее. Кто поддерживает мое предложение по поводу Портоса? Давайте голосовать!

Атос обвел взглядом присутствующих.

− Ну что ж… Только Арамис и Портос воздержались, остальные – за. Бери, скромняга, бразды правления в свои руки. Доведи наше решения до всех, но причину не оглашай. Пусть пока это будет тайной. Вперед, Портос!

− Я уверен, что всё это временно. Все рассосётся. Ведь не преступление вы совершили. А с Димкой я аккуратно поговорю. Ты, Атос, как считаешь?

− Попробуй, но без конкретики. Да и вообще языки не распускайте. А сейчас разбегаемся, а то предки совсем взбесятся. Один за всех и все за одного!

Каждый день, приходя в школу, друзья ожидали, что об их провинности уже стало известно. Однако прошло три дня, но никаких известий не поступало. Портос переговорил со своим соседом, и тот обещал дело замять, как только из вытрезвителя придут материалы. Так минула неделя. Против ожиданий, родители не третировали детей, да и те по вечерам сидели за уроками и даже не смотрели телевизор. В выходной никто не задержал их дома, и вся компания сначала собралась на чердаке, а потом отправились гулять в Парк Культуры. Страхи начали забываться.

Скандал разразился в понедельник. После второго урока Атоса и Арамиса вызвали к завучу. В кабинете сидел преподаватель труда по прозвищу Абрам-железяка. Он и принёс роковое известие.

К четвёртому уроку о случившемся знала вся школа. Об этом позаботился всё тот же Абрам-железяка. Почему он принял столь деятельное участие в распространении информации и как добыл сведения в милиции −осталось тайной.

Атос и Арамис, осознавая вину, вели себя по-разному. Атос отмалчивался, да его особенно никто не донимал. Арамис же, пройдя все круги общественного порицания, активно каялся и давал массу обещаний. Его осудили сначала в первичной комсомольской организации класса, потом на общешкольном комсомольском собрании и, наконец, вынесли строгий выговор в райкоме комсомола. Однако это было только начало. Главное ещё не созрело. Основной суд предстоял на педсовете. Над друзьями нависла угроза исключения из школы, о чём при каждом удобном случае намекали учителя. Особенно злорадствовал Абрам-железяка, ставший основным транслятором негативного общественного мнения. Он воспринимал случившееся как покушение на что-то личное, очень для него дорогое. Это ещё больше осложняло ситуацию. Причины и этой части деятельности преподавателя тоже остались тайной.

Психологическое напряжение росло. Друзья с трудом заставляли себя приходить на занятия и отсиживать уроки, на которых преподаватели старались проявить в лучшем случае отчуждение. Мимолетные взгляды, отдельные реплики, возможно не имеющие к ним отношения, заставляли опять и опять переживать страшащую неизвестность. Вечерами они, боясь дополнительно озлоблять родителей, просиживали за подготовкой домашних заданий. Однако мозг, вытесняя все иное, строил самые фантастические прогнозы их будущего. Усвоение учебного материала не происходило. То ли понимая это, то ли по какой-то иной педагогической причине их перестали вызывать к доске. Сначала они восприняли такое как благо. Вскоре же испугались, приняв за начало чего-то более страшного, чем получение двойки. Короткие приходы на чердак, ободряющие слова друзей на очень короткое время давали облегчение, но вскоре мозг опять возвращал их к ужасу действительности.

Поток негатива вытек за стены школы и волной прокатился по всему району, вызвав массу ранее спящих эмоций и пересудов. Даже бабушки, сидящие у подъездов, судачили на эту тему. Завидев же бедолаг, охали и высказывали нотации, лейтмотивом которых было осуждение современных нравов.

Портос пребывал в непривычно бурной организаторской деятельности, пытаясь сохранить идеалы компании и направить её членов на создание противовесов надвигающейся опасности. Собрания на чердаке теперь происходили ежедневно, а круг участников быстро расширялся. Это было особенно важно, так как школьное сообщество по внешним реакциям разделилось на три лагеря. Общественные лидеры активно утверждали, что опозорена школа и, возможно, имеется политическая подоплёка, состоящая в дискредитации комсомола. Напиваться в день рождения помощника партии – политическая акция, издевательство над идеалами. Им вторил родительский комитет. Пассивные школьники старались не вмешиваться в ход событий. Были и такие, – и их число во многом стараниями Портоса, Миледи и д’Артаньяна неуклонно росло – которые не видели в произошедшем ничего особенного. Они считали, что ребята просто не рассчитали свои силы, прикоснувшись, как и все, к запретному плоду, а учителя раздувают из мухи слона. Все строили предположения об окончательном решении педсовета, с проведением которого не торопились.

Наконец педсовет был назначен на семь вечера, все оповещены, родители вызваны. Сразу после окончания уроков около кабинета биологии, где он должен был состояться, скопилась большая группа учеников. Перед тем, как собраться в этом месте наиболее активная их часть посетила во главе с Портосом, д’Артаньяном и Миледи кабинет директора. Они долго упрашивали её оставить друзей в школе, обязуясь взять над ними шефство. Никаких обещаний они не получили, но их действия, да и просто присутствие оказывало огромную моральную поддержку бедолагам, из последних сил старающимся не впасть в отчаянье. Их матери держались в отдалении и не оказывали на детей никакого давления, вероятно, не желая их исключения из школы. Отец Атоса на педсовет не явился, поскольку был в командировке, а отец Арамиса – опаздывал.

Наконец, стуча в установившейся тишине каблуками, по коридору проследовала директор в сопровождении Абрама-железяки, и суд начался. Подсудимых попросили ждать приглашения за дверью. Находясь между дверью, из-за которой слышались звуки горячих споров, и своими товарищами друзья испытывали безмерное нервное напряжение и к тому моменту, когда их попросили войти, уже не были способны адекватно оценивать ситуацию.

Им стали задавать самые разнообразные вопросы, на которые они с трудом и невпопад отвечали.

В конце концов, их попросили самих оценить свой поступок. Арамис, уже не раз проделывавший нечто подобное, заученно и долго раскаивался, а в заключение у него даже навернулась слеза. Атос твёрдо заявил, что осознал всю недостойность произошедшего и обещал, что такое больше не повторится.

Потом выступали секретарь комсомольской организации, председатель родительского комитета, учителя и, наконец, с завершающей речью – директор. Из сказанного ею следовало, что Арамис уже серьёзно наказан, получив строгий выговор, бесспорно раскаялся и встал на путь исправления. Вообще он всегда считался примерным учеником, а его поступок является случайностью, а возможно, и результатом негативного влияния улицы. Атос же не в первый раз совершает недозволенные поступки, учится кое-как, хотя и имеет некоторые способности. Судя по поведению, осознал, вероятно, лишь опасность для себя, не понимая всей глубины пропасти, в которую свалился. Пользуясь неформальным авторитетом у сверстников, чтобы избежать ответственности подстрекает их к своей защите. Вообще он плохо влияет на учащихся, пытаясь срывать хорошо налаженный воспитательный процесс. Поэтому его необходимо наказать самым жёстким образом вплоть до исключения из школы. Тут встал учитель физкультуры, уроки которого Атос систематически прогуливал и неоднократно удостаивался от него взбучек. Атос приготовился к самому худшему, но тот неожиданно заступился за него. Потом попросила слова его мать и, как показалось Атосу, унизительно просила не исключать его из школы. Атосу стало от всего этого противно, и он уже сам не хотел обучения у педагогов, не понимающих его чувств. Он непроизвольно выпрямился и тут услышал ненавистный голос Абрама-железяки:

− Посмотрите на него! Как он стоит! Как он вызывающе смотрит. Я настаиваю на его исключении.

Директор как-то по-особому устремила взгляд на коллегу и попросила бедолаг побыть за дверью.

Опять потянулись мучительные минуты ожидания. Друзья, слушая ободряющие слова собравшихся школьников, неожиданно почувствовали облегчение. Арамис – поскольку понял, что его наказание ограничится уже полученным выговором, а Атос  решил прекратить борьбу, вспомнив чьё-то высказывание: «Не каждый бой можно выиграть, да и не всегда, то, что мы принимаем за победу, является благом». Поэтому, когда Миледи, поняв серьёзность обстановки, решила войти в кабинет и заступиться за друзей, он объяснил ей, что это не только бесполезно, но и может быть неверно воспринято в свете услышанных им высказываний.

Наконец их опять пригласили и объявили вердикт. Арамис продолжает обучение на прежних основах, а Атос − с испытательным сроком до конца учебного года. Это означает, что любая провинность, даже опоздание на урок, послужит основанием для его исключения из школы.

«Лучше бы уж исключили», − подумал Атос, но, взглянув на мать, промолчал.

В коридоре ребята радостно их поздравляли, не понимая, почему Атос столь угрюм и неразговорчив, а Арамис спешит догнать нарочито быстро уходящих родителей. Атос, поблагодарив ребят за поддержку, отыскал в толпе мать и, взяв её под руку, поторопился покинуть школу.

Дома у него произошёл тяжёлый разговор с матерью. Он заявил ей, что хочет перевестись в другую школу, может, даже вечернюю. Она была категорически против, напомнив, сколько сил она и он потратили, чтобы учиться здесь, где даются знания, с которыми можно поступить в хороший институт.

− Ты, конечно, уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения, но я тебя за всю жизнь практически ни о чём серьёзном не просила. Даже когда я увидела, что ты куришь, не стала тебе запрещать. Сейчас же я прошу тебя сделать всё, чтобы окончить эту школу. Постарайся доказать всем этим людям, что ты лучший. Будь мужчиной.

Атос посмотрел на мать и второй раз за вечер ощутил какое-то новое, пока непонятное, но очень сильное чувство.

− Хорошо, мама. Я сделаю всё возможное, − заверил он. – А сейчас разреши мне пойти спать.

В своей комнате он погасил свет и долго лежал, устремив взор в потолок, стараясь углубиться в будоражащие его мысли, осознать причины принятия чуждого ему и, возможно, унизительного решения. Потом долго тыкался в мякоть подушки, не находя уютного места для глухо гудящей головы.

Осознание придёт к нему лишь много лет спустя, когда он станет отцом. Сейчас же он постарался изменить ход своих мыслей. Ему лишь удалось провести аналогию между происходящим и описанным в его любимой книге. Он в который раз убедился, что напор жизненных обстоятельств рушит сложившийся коллектив, но не дружбу. Он попытался представить каким путём пойдёт каждый из его друзей и какое место займет в его жизни. Довести образы до завершающего этапа он не смог, запутавшись в фантазийной дремоте. Он ощутил, что против своей воли проваливается в бездну. Бездна эта была целительным сном после пережитого кризиса…

В это же время у Арамиса происходил не менее трудный разговор с родителями. Они не только требовали от сына изменить образ жизни, но и порвать с Атосом и всей  компанией, способной, по их мнению, испортить его судьбу. Они рисовали ему страшные картины службы в армии, где интеллигентных детей не любят и унижают. Арамис, анализируя подобные высказывания учителей, в душе соглашался с ними, но книжные добродетели не позволяли вслух сознаться в этом. В результате он отнекивался, неубедительно стараясь заверить родителей в ошибочности их суждений. В конце концов, он пообещал не притрагиваться до окончания школы к спиртным напиткам и постараться все силы направить на учёбу.

Родителей это не удовлетворило и они, отправив Арамиса спать, ещё долго обсуждали меры по спасению сына, не понимающего, что пора взрослеть и избавляться от окружающих его бездельников.

К сожалению, им было неизвестно о решении, принятом Атосом. Они узнают о нём позднее, когда попытаются воздействовать на отношения между детьми через мать Атоса. В результате общение друзей сведётся к ежедневному сидению за одной партой и редким разговорам на переменах.

Д’Артаньян, Портос, Миледи и ещё несколько подростков из их компании с чувством выполненного долга покинули школьное здание и отправились на чердак. Там они в тусклом свете огарков долго обсуждали возможные последствия, по их мнению, ещё не закончившейся истории.

Не обсудили они лишь того, что прошедший педсовет подвёл черту под их подростковой жизнью с наивными детскими идеалами и мечтами. Теперь начинался другой этап, в котором нет книжных героев и очень редки благородные поступки. Когда собирались уходить, неожиданно появился после занятий в вечерней школе граф де Булон и, порадовавшись вместе с ними, предложил смотаться в кино посмотреть только что вышедшее продолжение «Неуловимых мстителей». Предложение было с радостью принято. Но когда они пришли в кассы кинотеатра, билеты продавались лишь на смотренную-пересмотренную «Кавказскую пленницу». Потоптавшись, решили разойтись по домам. Расставаясь, они даже не подозревали, что Атос и Арамис уже покинули их компанию и больше никогда не появятся на чердаке. Атос будет объяснять это отсутствием времени из-за интенсивной учёбы, Арамис – запретом родителей.

Так миновали два года…

Атос закончил девятый класс без троек, а десятый – на «отлично». В апреле юбилейного тысяча девятьсот семидесятого года его торжественно приняли в комсомол, и присутствующий при этом инспектор по делам несовершеннолетних с Петровки, тридцать восемь сказал о нём много добрых напутственных слов, а в июле он поступил в один из ведущих вузов страны.

Арамис, радуя родителей, продолжал быть одним их лучших учеников школы, много времени стал уделять общественной работе. Однако, вероятно, памятуя проступок, медаль ему не дали, и он поступал в тот же институт, что и Атос, на общих основаниях. Произошло непредвиденное. Он завалил устную математику. Объяснить это можно было лишь царившим в приёмной комиссии антисемитизмом. Родители подали апелляцию, но ничего изменить не удалось. В августе он поступил в Московский авиационный институт, единственный, где все экзамены были письменными, и вмешаться в их оценку было трудно. Д’Артаньян, Портос и Миледи хорошо окончили школу и, не став испытывать судьбу, без проблем поступили в непритязательные  августовские вузы.

Граф де Булон после окончания вечерней школы был призван в армию. После возвращения он пошёл работать на завод токарем и попробовал посвататься к Миледи.

Однако та уже была вовлечена в студенческую жизнь и то ли не хотела выходить замуж, то ли планировала для себя более образованного мужа. С мушкетёрами он встречался редко, а когда это удавалось, то общих тем для разговоров почти не находилось. Общение сводилось к повторяющимся рассказам о службе в армии и выпивке под тривиальные тосты. С годами такие посиделки сами собой прекратились.

В студенческие годы мушкетёры ещё иногда общались, устраивая совместные мероприятия, и даже вместе совершали туристические походы, но уже никогда не обращались друг другу, используя детские прозвища и устаревшую лексику. На чердак они больше не ходили, хотя он не опустел. Там продолжала собираться дворовая молодёжь, но дух романтизма Дюма заглушили набирающие силу модернистские идеалы.

После распределения начались рабочие будни, и они виделись в основном на днях рождениях и свадьбах. Пришедшая перестройка разбросала их по разным городам и странам.

Судьба ко всем отнеслась по-разному, но серьёзные катаклизмы обошли их стороной. Внешне их вполне устраивает выстроенный ими быт. В этом они, несомненно, повторяют судьбу своих книжных героев.

Иногда они вспоминают юношеские устремления, и им кажется, что они могли бы достичь больших успехов, но кто может оценить, где есть успех, а где фиаско?

У всех есть работа, семьи, дети. Стали появляться внуки. Близится пенсия.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий